Derzhavin: On the Death of Prince Meshchersky

Here’s a translation from my upcoming anthology of Russian poetry… Derzhavin wrote this on the occasion of the death of his friend, Prince Meshchersky.

На смерть князя Мещерского

Глагол времён! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает;
Зовёт меня, зовёт твой стон,
Зовёт — и к гробу приближает.

Едва увидел я сей свет,
Уже зубами смерть скрежещет,
Как молнией косою блещет,
И дни мои, как злак, сечёт.

Ничто от роковых когтей,
Никая тварь не убегает;
Монарх и узник — снедь червей,
Гробницы злость стихий снедает;

Зияет время славу стерть:
Как в море льются быстры воды,
Так в вечность льются дни и годы;
Глотает царства алчна смерть.

Скользим мы бездны на краю,
В которую стремглав свалимся;
Приемлем с жизнью смерть свою,
На то, чтоб умереть, родимся.

Без жалости всё смерть разит:
И звёзды ею сокрушатся,
И солнцы ею потушатся,
И всем мирам она грозит.

Не мнит лишь смертный умирать
И быть себя он вечным чает;
Приходит смерть к нему, как тать,
И жизнь внезапу похищает.

Увы! где меньше страха нам,
Там может смерть постичь скорее;
Её и громы не быстрее
Слетают к гордым вышинам.

Сын роскоши, прохлад и нег,
Куда, Мещерской! ты сокрылся?
Оставил ты сей жизни брег,
К брегам ты мёртвых удалился;

Здесь персть твоя, а духа нет.
Где ж он? — Он там. — Где там? — Не знаем.
Мы только плачем и взываем:
«О, горе нам, рождённым в свет!»

Утехи, радость и любовь
Где купно с здравием блистали,
У всех там цепенеет кровь
И дух мятётся от печали.

Где стол был яств, там гроб стоит;
Где пиршеств раздавались лики,
Надгробные там воют клики,
И бледна смерть на всех глядит.

Глядит на всех — и на царей,
Кому в державу тесны миры;
Глядит на пышных богачей,
Что в злате и сребре кумиры;

Глядит на прелесть и красы,
Глядит на разум возвышенный,
Глядит на силы дерзновенны
И точит лезвие косы.

Смерть, трепет естества и страх!
Мы — гордость с бедностью совместна;
Сегодня бог, а завтра прах;
Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра: где ты, человек?
Едва часы протечь успели,
Хаоса в бездну улетели,
И весь, как сон, прошёл твой век.

Как сон, как сладкая мечта,
Исчезла и моя уж младость;
Не сильно нежит красота,
Не столько восхищает радость,

Не столько легкомыслен ум,
Не столько я благополучен;
Желанием честей размучен,
Зовёт, я слышу, славы шум.

Но так и мужество пройдёт
И вместе к славе с ним стремленье;
Богатств стяжание минёт,
И в сердце всех страстей волненье

Прейдёт, прейдёт в чреду свою.
Подите счастьи прочь возможны,
Вы все премены здесь и ложны:
Я в дверях вечности стою.

Сей день, иль завтра умереть,
Перфильев! должно нам конечно, —
Почто ж терзаться и скорбеть,
Что смертный друг твой жил не вечно?

Жизнь есть небес мгновенный дар;
Устрой её себе к покою
И с чистою твоей душою
Благословляй судеб удар.

On the Death of Prince Meshchersky

O word of time! O clang of metal!
Your terrible voice unnerves me;
Your groan calls to me, calls to me,
Calls — and draws me nearer to the grave.

I’ve but begun to glimpse this world,
And already death is gnashing its teeth,
Like lightning its scythe flashes,
And mows down my days like grass.

Nothing — no created thing —
Will evade those fateful claws;
Both monarch and prisoner are the food of worms,
And the malice of the elements devours the tombs.

Time yawns wide to wreck all glory:
Just as the rushing waters pour into the sea,
So too do days and years pour into eternity;
Insatiable death devours kingdoms.

We slip along the edge of that abyss,
Into which we will one day plunge headlong;
For we accept our death together with our life,
And we are born that we might one day die.

Death strikes all things mercilessly:
Even stars are brought to ruin by it;
Even suns are extinguished by it;
All worlds are menaced by it.

‘Tis only mortal man who thinks he shall not die,
Who seems to think himself eternal;
Yet death will come upon him like a thief,
And suddenly snatch his life from him.

Alas! There where we seem to fear the least,
It is precisely there that death may strike us soonest;
Do not its thunderbolts fly down more quickly
To strike some lofty summit?

O son of luxury, of cool repose and pleasure —
Whither, Meshchersky! have you vanished from us?
You have abandoned this life’s shore;
To the shores of the dead have you departed;

Here your body lies, and yet your spirit’s gone.
Where is it? — There. — Where’s there? — We do not know.
We can but weep and cry aloud:
“O, woe to us, those born into this world!”

Where revelry, and joy, and love
Once shone conjointly with good health,
In that same place, today, one’s blood runs cold,
One’s soul is oppressed with sorrow.

Where once the table was adorned with food, today a coffin lies;
Where once the choruses of feasts rang out,
Today cries of lament ring out above the dead,
And pale death looks us all directly in the face.

It looks upon us all — even upon the kings,
Who find the worlds too tight for their ambition;
It looks upon the splendid men of wealth,
Those idols garbed in gold and silver;

It looks upon charm and beauty;
It looks upon exalted reason;
It looks upon all powers which dare audaciously,
And sharpens the blade of its scythe.

O death, O fear and trembling of all matter!
We are but pride commensurate with poverty;
Today a god, tomorrow — dust;
Today cajoled by flattering hope,

Tomorrow — where are you, man?
No sooner than your hours flow past,
They fly away into the void of chaos,
And your entire lifetime passes like a dream.

Like a dream, like some sweet illusion,
Has my youth, too, now vanished;
Not as powerfully now does beauty delight me,
Nor do I exult in happiness as I once did;

Not as thoughtless, now, my mind as it once was,
Nor as free from trouble;
Tormented by the desire for honors,
I hear how the noise of glory beckons to me.

But so too will courage pass away,
And together with it all striving for glory;
The acquisition of riches too will pass;
So too, the agitation of the passions in my heart.

All, all will pass away in its due course.
Begone, all possible joys!
You are all but fleeting here, and false:
I stand now in the doorway of eternity.

To die today, to die, perhaps, tomorrow,
My friend Perfilyev, is our lot, of course.
Why then be tormented? Why grieve,
That our dear friend — a mortal — did not live forever?

This life is but the momentary gift of heaven;
So live it as serenely as you can,
And, with your pure soul,
Bless the blow of fate.